Форумы сайта "Отечественная радиотехника ХХ века"

Мне было 19, когда я вернулся из армии и начал работать на «Apex Recording Studio» (West 57th street, Манхэттен). Это была большая отлично звучащая комната, находящая на втором этаже здания Стенвей (Steinway Building). В те дни джаз был самым «жарким», что происходило в Нью-Йорке, а студия «Apex» имела репутацию лучшего места для записи джаза. Это была превосходная студия, укомплектованная по последнему слову техники и получить работу там было большой удачей для меня, к тому же Том Дауд работал там инженером. Томми был всего на несколько лет старше меня (это было самое начало его карьеры), но к тому времени он провёл уже много записей и начал делать себе имя.

Мой дядя Гарри рекомендовал меня на эту работу. Гарри был хорошо известным звукорежиссёром, и с самого раннего детства я проводил много времени, помогая ему в студии и осваивая азы звукозаписи. Он знал, что я только что отслужил, вернулся в Нью-Йорк и пытаюсь понять, чем заняться дальше. А еще он был близким другом хозяина «Apex» и когда у них открылась вакансия, он дал мне хорошие рекомендации. Я сходил на интервью и тут же был принят на работу.

Вначале моей работой было в основном помогать на сессиях Томми Дауду, следовать за ним везде и запоминать, как что нужно делать.

Через три месяца управляющий студии решил, что я изучил достаточно для того, чтобы сделать несколько самостоятельных демо-записей (или как мы их называли: «little demo dates»). Они были довольно простые: люди приходили со своими песнями, чтобы спеть под фортепиано; или какой-нибудь парень мог прийти, чтобы спеть песню в подарок для своей девушки. Это всё было, конечно, в моно. Мы записывали их на 10- или 12-дюймовый ацетатный диск, в зависимости от длины песни, и нарезали на 78 скорости (о дисках и записи на них: lacquer disc / dubplate / дабплейт — прим.). Мы устанавливали уровень, запускали станок и нарезали диск; затем клали его в коробку, забирали 15$, и клиент уходил от нас с штукой, которую мог воспроизвести дома. Диск был достаточно хрупким, так что его нельзя было воспроизводить вечно, но если клиент был бережен, он мог получить несколько проигрываний.
/15 долларов в 1949 году = примерно 160$ на современные деньги = 10000 руб. — прим./
После того как я самостоятельно провёл несколько таких записей, мой босс решил, что я достаточно хорош для того, чтобы проводить самостоятельно весь день в студии — в субботу, пока у всех остальных выходные, и студия забронирована только под демо-сессии.

Это была моя первая суббота в студии, и мое первое время там в одиночестве.

У нас была книга заказов со списком всех, кто должен был прийти, и администратор этажом ниже в шоуруме Стенвея, который сообщал мне, что клиент поднимается. Это казалось довольно простой задачей, так что я не переживал. Согласно книге у меня ожидалось три записи: в 10 утра, в 12 и в 14. Я пришёл пораньше и подготовил всё для первого клиента. Он играл на гитаре и пел «happy birthday» для своей дочери. Я просто записал его. В полдень пришёл парень, который играл свою песню на фортепиано и пел. Я поставил микрофон для него и микрофон на фортепиано, настроил баланс пока он разыгрывался и затем записал ему диск. Когда мы закончили я стал ждать мою двухчасовую сессию, согласно книге это был некто по имени Мёрсер.
Мне нравилось встречать клиентов, поэтому я всегда стоял у лифта, где мог поприветствовать их как только они выйдут и проводить в студию. Так что, когда без нескольких минут 14 администратор позвонил, чтобы сказать, что клиент поднимается, я был уже готов и ждал у лифта мистера Мёрсера.

Но когда большие медные двери лифта открылись передо мной, оттуда вышло пятеро (!) человек, неся кейсы с инструментами. Один из них спросил, где студия, я сказал:
— Студия здесь, сэр. Но мы зарезервированы, у нас сейчас будет сессия.
Он засмеялся и ответил:
— Вы ждёте Мёрсера, верно?
— Да, верно.
— Это будет Мёрсер Эллингтон. — произнёс он, — Мы здесь, чтобы записаться с оркестром Мёрсера Эллингтона. Дюк тоже придёт.

Я, должно быть, побелел от шока, — мгновенно страх охватил меня.
Я чувствовал, что мое сердце вот-вот остановится. Я был бибопером, я любил джаз и биг-бенды. Я понимал, что сейчас будет происходить в студии, и кто эти люди, но я абсолютно не имел понятия, что со всем этим делать!
Некоторые из ребят, выносивших свои инструменты из лифта были моими героями. Музыканты из оркестра Дюка Эллингтона — это были настоящие виртуозы, такие как пианист Билли Стрэйхорн, или великий саксофонист Джонни Ходжес. А для этой сессии они работали с Мёрсером Эллингтоном, сыном Дюка.

Как я узнал чуть позже, Дюк и Мёрсер вместе с известным и очень влиятельным джазовым критиком Леонардом Февером, были партнерами по лейблу «Mercer Records». И как оказалось, все трое должны были прийти в этот день на запись.

Стоя там под ожидающими взглядами музыкантов я начал заикаться:
— Ох… Нет, нет, нет, это какая-то ошибка! Это не та сессия, которая должна быть здесь. Пожалуйста, подождите минутку пока я все проверю.

Я развернулся и бросился к телефону в офис. Я позвонил сначала Тому Дауду, но не дозвонился до него. Потом я набрал своего босса, но не дозвонился тоже. И полностью поддался панике: «что же мне делать?!»

Потом я вспомнил, что у меня была моя книжка — маленький блокнот, который подарил мне Томми, где я рисовал схемы его сетапов на каждой его сессии. Я обозначал микрофоны, которые он использовал и то, как он размещал их и инструменты. Я спросил одного из музыкантов, сколько инструментов планируется, и он ответил
— Это биг-бенд. У нас будет 4 трубы, 4 тромбона, 5 саксофонов и ритм-секция.

Музыканты всё прибывали, так что я достал свой блокнот и помчался в студию расставляться. У них не было вокалов, только инструменты, и у нас было только 8 входов на консоли — а значит, я мог поставить только 8 микрофонов. В студии музыканты начинали собираться компаниями, разговаривать и разглядывать чарты. Мое сердце колотилось, но мне удалось поставить в студии сетап, который, как я помнил, использовал Том. Я делал все, что мог с микрофонами, глядя в свою книжечку и устанавливая их там, где, я думал, они должны стоять.

И тут Дюк Эллингтон вошел в студию.

Я видел его много раз прежде, и я узнал его немедленно; у него были волнистые напомаженные черные волосы и красивый коричневый костюм.

Я подошел к нему и сказал:
— Мистер Еллингтон, мне жаль, но это большая ошибка. Я не квалифицирован, чтобы делать это. Когда резервировали время, не ожидали такого рода сессии, и я — единственный, кто работает сегодня, но я допущен делать только маленькие записи.
— Хорошо, — ответил он, — не переживай, сынок. Сетап выглядит хорошо, и музыканты уже все здесь.

В тот момент у меня действительно не было никакого выбора. Я пошел в контрольную комнату и начал открывать микрофоны, а Дюк зашёл и сел прямо за мной. Он мог видеть, как я дрожу и наверное думал, что я близок к срыву. А я все повторял:
— Мистер, Эллингтон, я не квалифицирован, правда, я не квалифицирован...

Но он был очень добр. Он просто сохранял спокойствие и слушал. Наконец, он потрепал меня за плечо и сказал еще раз
— Не переживай. Мы пройдем через это. Ты всё сделаешь отлично, всё получится.

И я продолжал работать.

А он продолжал говорить мне, что всё в порядке.

И мы сделали это! И всё действительно получилось! За три часа мы записали 4 песни. Я не могу сейчас уже вспомнить их названия, но я помню, что они были классные.

Я не могу описать всю палитру чувств, которую испытал тогда после записи. Позже я сказал Томми Дауду, что если бы я знал за ночь до этого, какая именно сессия меня ожидает — что это будет биг-бенд, и что придет сам Дюк Эллингтон, — я бы сказал, что заболел. Я бы сказал им найти кого-нибудь другого, чтобы сделать это.
Но вместо этого я обнаружил себя в эпицентре событий. Я был вынужден сделать это, и всё прошло нормально, и это дало мне большой толчок для развития. Это здорово укрепило мою уверенность в себе.

С тех пор, поскольку я сделал это — провёл сессию и всё было в порядке — мой босс позволил мне делать больше.